Авторская страница

Игорь Юрьевич Паньков

Игорь Паньков

Поэт, прозаик, автор-исполнитель, киносценарист. Член Союза журналистов РФ.

Родился в 1959 году в городе Черемхово Иркутской области. Окончил Оренбургский медицинский институт. Работал врачом, преподавателем медицинского училища. Затем посвятил себя журналистике. Публиковался в «Литературной газете», журналах «Арион», «Дети Ра», «Интерпоэзия», «Южная звезда» и др. Автор трёх поэтических сборников.

Умер 28 февраля 2012 года.

Похоронен в Кисловодске.

Подборка Игоря Панькова «Божий человек», представленная на сайте, составлена Сергеем Смайлиевым.

подробнее..

Биография

Игорь Паньков. Мотылек.

Восклицания о смерти Игоря отличаются от чинных соболезнований. Сам факт, что умер поэт! Чьи тексты переизбыточно переполнены словом «смерть» и всем что с ней. Факт, что умер на лету!.. – а ведь сколькие о таком взывают. Его судьба сразу же выстроилась в обоснованную последовательность… И это оказалось для многих символично, поучительно, ожидаемо и неожиданно. И на уровне личной трагедии – будто вспомнили, что в трагедии герой должен умереть. Исключительно порядочный, утонченный, бескомпромиссный для одних. И циничный для других – и в быту, и в творчестве.

В графоманской среде, а затем и в моей жизни сначала появилась подборка его стихов. Чрезвычайно поразившая. Во-первых, если в литературщине часто сравнивают душу с содранной кожей, то здесь это было в буквальном смысле, поскольку профессия патологоанатома обрушивалась на читателя подробностями!.. Во-вторых, читатель, собственно, был не нужен. Когда стихи пишут для того, чтобы выкричаться в пустоту. В-третьих, медицина экспрессивно перемешивалась с бытом, со страстями, с церковными атрибутами и описаниями интерьера после попойки. Часто текст, начинаясь с ангела, заканчивался стаканом водки. И всё напоминало бы чернуху, если бы не навзрыд. Я тогда высказался, что тексты энергичные и настоящие, но, похоже, что у автора покалечено мировоззрение!

В реальности оказалось еще значительнее: травма и туберкулез глаза. Бесконечные больницы и процедуры. Потеря работы и обрушившееся на семью безденежье – выросшее в банальные рифы, о которых разбилась не одна любовная лодка!..

Но то, что посредственный человек принимает за поучающие беды, кармические отработки, а то и космические буи, указывающие фарватер, – Игорь воспринимал как необходимость преодоления. Без трепета: в беседах часто всплывали подробности из его прошлой жизни патологоанатома, так что порой начинало подташнивать… но когда я узнал, что он сам себе делает уколы в глаз!..

И хлынувшее творчество. Ухудшающее общее положение тем, что ничто, так, как творчество, его уже не волновало. Я помню, как он сообщил, что продал обручальное кольцо – чтобы купить пишущую машинку!

В конце девяностых семья еле выживала. Игорь бросил пить. Устроился на новый тип работы. Ему долго подыскивали хоть что-то, щадящее его здоровье… Нашли: иногда одним глазом посматривать на компьютер и нажимать кнопку… Там спросили: «Можешь на компьютере?» – и он сказал: «Могу!» – хотя прежде компьютера не касался!

Так постепенно вошел в среду журналистов. И так как для графоманов характерен снобизм, а для журналистов падкость на сальности, то критическая масса написанного Игорем, требующая выхода и успеха, – нашла поддержку и тех и других.

А определенную ноту поэзии стоит связать с музыкой!.. Отдавая Игорю свою вдрызг заброшенную гитару… соболезнуя: каково в сорок лет учиться играть с ноля! – я только желал ему не надорваться! А он еще развивал голос!..

И начал новую жизнь, в том числе – с теми, кто развлекался им больше, чем верная бывшая жена. И дошел до заигрывания со столичной шушерой. И, к счастью, осваивал всё это недолго. Завершив идеальным воссоединением семьи, сплошными хлопотами и обмолвками: какие у него прекрасные дети… и внуки!

Личных подробностей лучше бы не касаться. Если бы в автобиографиях Игорь настойчиво не обзывал себя аморальным. Зная, что вокруг зубоскалят: и растакой-то, мол, и продажный!.. А ведь сколько он раскрутил проектов! И увольнялся – едва требовали поступиться!.. Продажные не увольняются. И не уезжают гастарбайтером – подсобным строителем – как Игорь в предпоследний раз – когда мог зарабатывать здесь – и вернулся: чуть жив!

О разборчивости говорит случай, когда, едва поработав в одной из газет, – он ушел оттуда потому, что редактор приходит на работу за два часа раньше. «Чтобы поиграть на компьютере!.. Это настолько унижает само достоинство человека и моё достоинство!» – сказал Игорь.

Выстраивание из себя аморального и не-себя, чтобы на другом, сокровенном полюсе был другой, настоящий, вошло в привычку. Даже фотопортрет на последних книгах Игоря не просто дисгармоничный, но еще и перевернут в зеркальном отражении – о чем вопят надписи на папках над его головой. Я хотел этим его уязвить, но он знал: что делал. И берег нескольких друзей от своих же кривляний.

Вообще-то, описание наших отношений выросло бы в огромное количество взаимонасмешек. Или поводов тихой радости. Прекрасный собеседник, Игорь понимал, что в эту жизнь мы приходим учиться. Но рассуждения о книгах, фильмах и прочем, достойном рассуждения, постепенно ушли в длиннющие телефонные разговоры. Поводы для встреч будто были и не важны, зато всё время то он меня куда-то провожал, то я его. Часто в таком многозначительном молчании, что умные речи, которые проповедуют некоторые, выглядели бы пошлостью. Иногда высказывалось желание съездить в горы: помолчать там. Вместо этого Игорь шлялся по своим фестивалям, – нарываясь на мои сострадания: «Тебе это надо?!» Совместных фотоснимков практически нет. У меня дома как-то я вытащил фотоаппарат, чтобы снять его «на память» и был тут же осмеян, за то, что сам не выдержал невозмутимости. Положение спасло предложение сфотографироваться с моей женой. Ну… рядом с красавицами Игорь всегда расцветал!.. И еще осталась трогательная подпись последней книги: «От побежденного ученика – побежденному ученику». Так в моей памяти и проносятся наши долгие молчаливые проходы по городу. Потом молчаливые стояния на автобусных остановках. Сначала я провожал его на автобус, автобус уезжал, мы переходили на мою сторону – Игорь провожал меня… Заканчивалось всегда тем, что все-таки я вталкивал Игоря в его более проблемный «одиннадцатый»… Все-таки провожал я.

Это – отзывчивость Игоря на запросы. Не помню ни единственного раза, когда он наедине со мной употребил грубое или скабрезное слово – какими напичканы его тексты для других. Мне посчастливилось слушать его песни и наедине и у нас с женой, и еще я собирал друзей – послушать… В первый раз я как-то беспардонно попросил, что не хотел бы, чтобы в моем доме звучали дешевые остроты и образы. Конечно, это было глупостью – Игорь и так знал, что здесь не перед кем юродствовать. И отобранные мной для себя подборки его стихов и песен поражают облагораживающей изысканностью, без малейшей снижающей позы.

Зато проблемой наивного читателя может стать чудовищное разделение поэзии Игоря на несравнимые полюса. Когда ширма чернухи закрывает… нет, я бы сказал: требует её убрать! Можно вспомнить сам термин искусства, как отражения… Но поэту нужно, если уж высказаться, то – чтобы: «Вы этого хотели? Нате!» А иногда требуются и обоснования. Я помню развитие концепции Игоря: начавшуюся с «Евангелия от юрода» – продолжившуюся в нескольких беседах, потом в нескольких материалах, переброшенных с моего на его компьютер… и вот он вдруг объявляет, что выписал себе уйму книг о юродстве в России… Потом поступил в аспирантуру с темой юродства!.. Это было смешно: «просвещенное юродство»! И страшно, потому что, если в ранних текстах Игоря был образ мотылька (да и первый диск песен назван «Мотылёк»), летящего в огонь, как в рай, то теперь этот огонь раздувался. Потому что юродивому можно! И нужно. Зная, что пока обывателя чем-нибудь не окатишь – не протрезвеет. Ну и далее – завоёвывание статуса, дающего право… поза аморального – хотя в действительности я не знаю. Зато знаю: как его изводили и как даже со своими женщинами он терпел до последнего.

Но тут есть спасительное сравнение.

(Ах… писателя при жизни принято сравнивать, но, как правило: либо не стоило труда, либо недальновидно. Общеизвестные болезни Игоря Пушкиным и Бродским в его общей поэтике неопределяющи. Она узнаваема, энергична. Другое дело – использование гримасы. Я сразу с удовольствием после строк: «Поверь всерьез, взбираясь по нужде \\на скифский холм (стянул штаны – и обмер!..)» (ну и далее – следует философское озарение… – после снятых штанов и нужды!) – сказал Игорю, что это – поклон Горацию! Это изыск! И, кстати, первый вариант этого стихотворения начинался: «Провинция – есть рай для дураков \\ и гениев. А умному здесь скука…» – затем двумя заменами испорченному в угоду значимости).

…Сравнение с Пазолини. Так уж получилось, что я познакомил Игоря с его фильмами и мы беседовали. В фильме «Декамерон» путешествующий художник спокойно смотрит на окружающие грешки и страстишки, и чем трезвее он смотрит на землю, тем воодушевленнее расписывает образы божественные. В фильме «Кентерберийские рассказы» писатель даже не странствует – придумывает – сидя дома под балдахином и окриками жены. Если ты человек-то из тебя прёт!.. но лучше об этом написать, чем в этом участвовать! Эта концепция, что чем ниже ты падаешь, то тем выше воспаряешь – как в прыжках на батуте – довела Пазолини до выстраивания собственного убийства. Заигрывание с чертовщинкой не прощается. Меня он завораживает, как любимый антипод. Но, доставая Игоря своим Лао-цзы, когда «Не выходя со двора – можно познать вселенную», – я натыкался на желание Игоря её распотрошить! Всё это вырастало до степени актёрствования. Одним из поводов выгнать его из раздрызга, одним из последних аргументов, что так нельзя – была фраза Мандельштама, что актер – это антипод поэта. Игорь отшучивался, но мы возвращались к этой теме постоянно. И для постороннего читателя будет неожиданно: как творчество выстраивало судьбу; и где тут, собственно, сам автор? Но этот контраст куда больше для тех, кто знал Игоря без игры.

Ещё Игорь писал роман. И в отличие от стихов, которые можно отобрать, и не читать то, что не считаешь настоящим, – в романе всё укомплектовано. Игорь не раз говорил о его реальной фактуре. Это несомненно. Он собрал всю чернуху – от которой ему нужно избавиться. То есть, конечно, писалось еще и с расчетом на заметность – а замечают скорее эпатаж. Но среди друзей фрагменты романа показывались довольно вяло. Встречая тотальное молчание. «Как в вату!» – сказал как-то Игорь своими медицинскими репликами. Но, конечно, это было не так. За его спиной сплошь недоумевали: зачем он это делает? Наша с Игорем… большой-старший друг, считающая нас чуть ли не своими детьми, от которой Игорь всегда был в восхищении, как от состоявшейся личности, – так и призвала меня к ответу: «Зачем он это написал?.. Меня будто облили грязью!» Я что-то сострил, но она и так знала, что её чистейший, деликатнейший Игорь писал для тех!.. Просто вынужден и так получилось!

…Ночью 29-го февраля, когда уже стихала волна перезвонов и выяснений насчет похорон, я ей позвонил. «Наш Игорь… Наш Игорёк?!» – переспросила она, и, слыша, как задыхается – я начал кричать о подробностях, которые узнал от его жены, о том, что заеду утром… Она заехала за мной раньше… В знаменитом доме Игоря уже хлопотали, не находили места друзья. И ожидались многие те, кто гнал его разрываться. И жуткое, жуткое состояние его жены и детей.

Игорь лежал какой-то очень белый, так и просилось: светлый и чистый. Остальное уже неважно.

А вечером пошел снег. Именно такой описан в его стихах.

Не преминём же в праздник Рождества
почувствовать скорей душой, чем слухом,
что бренный мир сложен из естества,
уже слегка приправленного духом.
Вглядись в него глазами мудреца,
пророка, на худой конец – поэта:
там нету ни начала, ни конца,
а только тень и свет. Но больше – света.
Игорь Паньков

Сергей Смайлиев.
28 марта, месяц спустя после смерти Игоря 28 февраля 2012 г.

Участие в проектах

Журнальный зал.jpg

45_параллель.jpg

slovest1.gif

Ковчег.jpg